Два Вени. Что делать родителям, если их сын ведет себя как два разных мальчика

Два Вени. Что делать родителям, если их сын ведет себя как два разных мальчика

Психолог Катерина Мурашова о том, что делать родителям, если их сын ведет себя как два разных мальчика.

Даже самые чуткие и внимательные родители не всегда могут разглядеть психологические проблемы своего ребенка. Но все меняется, стоит только попросить его нарисовать свою семью.

— Мы уже практически потеряли надежду…

— Найдите ее обратно, — с наигранной бодростью велела я, внимательно осматривая мальчика лет четырех-пяти, которого они привели с собой.

С мальчиком пришла вся семья: мама, папа, бабушка. Все грустные, но адекватные на вид.

Мальчик выглядел упитанным и здоровым. Никаких признаков слабоумия или нарушений развития. Спокойно смотрел мне в глаза и улыбался. Но, может быть, есть какой-нибудь ужасный соматический диагноз, которого я пока не знаю? Что-нибудь генетическое, обменное, неизлечимое средствами современной медицины и неуклонно прогрессирующее?

— Веня чем-нибудь болен? — спросила я, чтобы не ходить вокруг да около.

К моему огорчению, они все кивнули, включая мальчика.

— Может быть, мы сначала поговорим без ребенка? — осторожно спросила я. 

Взрослых много, кто-то из них совершенно спокойно может погулять с мальчиком в коридоре.

— Да он все знает, — сказал отец. 

У меня отвисла челюсть. Пятилетний, здоровый на вид мальчик осведомлен о своем тяжелом заболевании, из-за которого вся семья «уже потеряла надежду»? Чем они вообще думают?!

— Рассказывайте, — сказала я, стараясь не смотреть на взрослых членов семьи.

— Можно мне взять? – спросил Веня, дождался моего положительного ответа, взял несколько машинок и стал спокойно играть ими на коврике.

— Это было почти сразу, как он родился, — сообщила мне мать. — То спал спокойно, улыбался, гулил, а то — орал как резаный, и ничем не успокоить. Лицо менялось, становилось злым, неприятным каким-то. Мы прямо поражались.

— Но это же естественно для младенцев, — удивилась я ее удивлению. — Адаптация к новой среде, все системы подстраиваются, всегда что-то идет не совсем так, чтобы идеально.

Дальше три взрослых человека, передавая друг другу слово, рассказали мне хрестоматийную историю про гиперопеку и границы, от которой я все больше внутренне морщилась и негодовала. 

Один ребенок на троих взрослых (даже пятерых — еще регулярно приезжают бабушка и дедушка с отцовской стороны). По всей видимости, разные требования и разные ожидания. Естественно, ребенок с самого начала ведет себя нестабильно — то ластится и изображает из себя лапочку-гуленьку, то орет, все расшвыривает и топает ногами: подать мне то или се! Ты уйди! И это уберите! Всех убью и пойду купаться! Вместо того чтобы сосредоточиться, выработать единый стиль и четкие, общие для всех участвующих в воспитании границы «можно — нельзя» и тем самым уменьшить нагрузку на нервную систему ребенка, Веню ведут к неврологу.

Невролог, естественно, назначает обследование и прописывает глицин и пантогам. Обследование, естественно, ничего не выявляет.

— Веня ходит в садик?

— В некотором смысле да.

— Поясните.

— Он туда пошел в три года, как положено, — рассказывает мать. — И даже с удовольствием. И проблем с адаптацией почти не было. Сначала все было хорошо. А потом и там это стало проявляться.

— Как?

— Ну он то помогает, все исполняет и вообще идеально, то может нянечке что-то плохое сказать, и одной из воспитательниц. Может швырнуть игрушку в ребенка, если ему что-то не понравилось. Или в тихий час просто встать и пойти играть.

— А второй воспитательнице?

— Александре Тимофеевне? Ей — нет. Она строгая очень, он ее боится, наверное. Но родители на нас жалобу писали и к заведующей ходили: пусть его от нас уберут, дети его боятся, он неадекватный. И это правда, они его действительно боятся, я сама видела. Да что там, я и сама иногда… Понимаете… — на глазах женщины показались слезы. — Если бы он всегда был злым или психованным, это бы понятно — ну больной, лечить надо, всякое бывает. Но нет же! Он иногда такой умный, ласковый, все понимает, все делает ну просто как взрослый человек. И начинаешь ждать, надеяться, а потом…

— Слушайте, — сказала я, сдерживая раздражение. — В паре ребенок — взрослый ведущим всегда является взрослый. Всегда, понимаете? Так заповедано природой, эволюцией. Не надо ждать от маленького ребенка, что он сам выстроит мир вокруг себя и расставит для себя границы. Сегодня, в отсутствие традиций, это должны делать родители, и только они. Все остальные — бабушки, дедушки, дети, кошки и собаки — встраиваются в созданную и четко обозначенную ими кристаллическую решетку.

Дальше я, чеканя слог (все-таки больше 25 лет это говорю, «Клим Чугункин, стаж!» — как говаривал профессор Преображенский), подробно рассказала им всем, как именно они должны устанавливать единые для всех границы и требования для Вени, как реагировать на его истерики и агрессию, как хвалить и ругать (пресловутые «я-послания» — в этом месте отец начал даже что-то записывать в телефон), что сказать воспитателям в детском саду и т. д. и т. п.

Чувствовала себя мудрой и усталой.

Они все внимательно слушали. Отец и бабушка, кажется, с воодушевлением, моя уверенность произвела на них нужное впечатление. Мать временами сокрушенно качала головой. Я тешила себя надеждой, что это она что-то такое для себя поняла, уяснила и осознала собственные ошибки.

Потом они все сказали «спасибо» и мы попрощались.

— Веня, попрощайся с Екатериной Вадимовной!

— Не хочу я с ней прощаться.

— Почему?

— Потому что она дура.

— Веня! Ну как ты можешь?! Простите, простите, пожалуйста!

— Дайте обратную связь в форме я-послания, — устало велела я.

* * *

После их ухода я собрала с ковра аккуратно выстроенные у стены, вплотную друг к другу машинки. И обнаружила, что у всех у них с мясом выломаны колеса и каждая ось еще сломана пополам.

* * *

Женщина пришла одна, приблизительно через год.

Я ее не узнала, но она напомнила детали первой встречи, и я вспомнила раскуроченные машинки.

— Я очень боюсь за маленького, просто спать не могу, — и положила руки на живот.

— Вы  беременны?

— Да. Пять месяцев. Мы всегда хотели еще детей, но из-за Вени долго не решались, а теперь оно само получилось, и мы решили…

— Правильно решили, раз хотели. Что с Веней?

— Все плохо. Никто нам ничем не может помочь. Психиатр один из Москвы посмотрел видео, мы записали, говорит, может быть, это такая детская шизофрения.

— Какая детская шизофрения?! — я скрипнула зубами, внутренне уговаривая себя не наезжать на беременную женщину. — Вы делали тогда то, что я вам сказала?

— Да. То есть мы пытались. Все пытались. Но ему все это ваше все равно. Когда он хороший, он все это выслушивает и сам делает как надо. И он тогда такой ласковый, внимательный, милый, кажется: ему так нужно, чтобы его любили, и ты сам все готов для него делать. А когда плохой — ничего не действует. Ему прописали какие-то препараты. Он от них делается тише. Агрессии почти нет, но и жизни, и развития тоже. Его как будто выключает. Муж говорит: так нельзя. А я киваю, но сама знаю, что буду давать ему эти препараты, когда маленький родится — просто от страха. Ведь если он маленькому что-то сделает, я же тогда его... И Вене в школу пора идти, а как? Он по развитию на свой возраст: читать умеет, писать печатными буквами, рисует хорошо, речь у него правильная. В спецшколу к детям с нарушениями его вроде бы и не надо. А к нормальным как же? Психиатр говорит: ничего страшного, будет учиться на дому, сейчас это даже модно. А я как подумаю: вот у меня малыш, и Веня где-то тут же вертится, а не в школе и не в садике,  и надо все время следить, чтобы он малыша не… У меня сразу истерика поднимается.

— Веня сейчас без препарата? Тогда приведите его ко мне.

Может быть, я действительно чего-то не увидела? — спросила я себя, когда она ушла. 25 лет говорения родителям одного и того же кого угодно сделают похожим на попугая. Бывает же на самом деле ранняя детская шизофрения. Правда, я с ней практически не сталкивалась.

* * *

— Ты сейчас какой? — спросила я у значительно подросшего за год Вени.

— Хороший, — спокойно ответил мальчик. — В игрушки можно поиграть?

— Поиграть можно, а колеса у машин отламывать — нет.

— А я отламывал? 

— Ага, — кивнула я.

— Я, наверное, маленький был. Сейчас постараюсь ничего не сломать.

Мать показала мне Венины рисунки. Они и вправду были хороши.

И я совсем не чувствовала в этом ребенке никакой психиатрии. Но тогда что же? Хронический педагогический кретинизм окружающих его взрослых?

— Нарисуешь для меня рисунок? — по наитию спросила я.

— Да, конечно. А что вам нарисовать?

— Нарисуй свою семью.

Пока Веня сосредоточенно трудился над рисунком, мы с его матерью говорили о выборе школы и эволюции системы образования. Несмотря на тревоги и беременность, в разговоре она производила впечатление очень неглупого человека. Что же происходит в их семье?

— Вот! Моя семья, — мальчик, улыбаясь, подал мне готовый рисунок, и у меня мигом пересохло во рту. 

Несколько секунд я молча пялилась в листок, потом развернула и показала его тянущей шею матери. Она прикрыла рот ладонью.

— Веня когда-нибудь уже рисовал такое?

Она отрицательно помотала головой. Глаза отчаянные и — или мне показалось? — как будто что-то понимающие.

— Спасибо, Веня! Это очень хороший и важный рисунок. Идите сейчас домой. Вы придете потом с мужем, без сына.

— А я хотел поиграть, — сказал Веня и, подумав, добавил: — А теперь уже хочу что-нибудь сломать.

— Спасибо, что предупредил, — натужно улыбнулась я. — Можешь вон кубик в стену швырнуть.

— Не хочу кубик.

* * * 

Они сидели напротив меня. На ковре между нами лежал рисунок. На листке подробно и довольно похоже — борода, очки, макияж, прическа — были нарисованы родители Вени. В животе у мамы прятался малыш — Вене недавно сообщили о его существовании и скором приходе. А между мамой и папой, дружно взявшись за руки с родителями и между собой, стояли два мальчика — похожих между собой и в то же время разных.

— И что это значит? — сиплым голосом спросил отец. — Все-таки психиатрия, раздвоение личности?

— Когда делали самое первое УЗИ, — глядя в пол, сказала мать, — мне врач сказала: кажется, у вас близнецы. А потом еще посмотрела и сказала, нет, простите, показалось, это просто тень. Я запомнила.

— Я психолог, — сказала я. — Я не умею и не имею права ставить диагнозы. Но в каком-то смысле их там действительно двое. 

— Один нормальный, а другой псих? — заинтересовался отец. — А так бывает?

— Мы еще очень многого не знаем, — сказала я. — В том числе мы очень плохо представляем себе, что такое личность. Но вот насчет нормального и психа — мне кажется, что там у вас все несколько сложнее. И в этом надежда.

— Когда мы пришли к вам первый раз, вы сказали, чтобы мы немедленно нашли потерянную нами надежду. Мы готовы к поискам и внимательно вас слушаем, — отец либо от природы был более оптимистичен, либо старался подбодрить жену. Ведь одновременно с моими словами про надежду он не мог не помнить, что их прошлый визит ко мне кончился полным пшиком.

— Они, как и все на свете личности, хотят, чтобы их видели, замечали. Но им труднее других, ведь все видят только одного мальчика. Чтобы мальчиков заметили по отдельности, они должны кардинально отличаться. И вот, один натренировался быть хорошим до приторности, второй — противным до отвращения. Разные стили, разное отношение. Но зато никто не путает.

— И что же нам теперь предпринять? — отец полностью взял инициативу в свои руки.

Мать сидела, приоткрыв рот и округлив глаза, как ребенок, слушающий страшную сказку.

— Попробуйте их признать. То есть выяснить, что любит и не любит тот и этот, какие они, что им надо, как им нравится проводить время. Назовите их как-нибудь. Научите Веню демонстрировать вам, с кем вы имеете дело, чтобы ему не надо было впадать в крайности — обливать вас розовыми соплями или все крушить. Может быть, они оба окажутся вполне ничего, просто разные, — я кивнула на рисунок. — Да и общее что-то точно есть. Например, насколько я помню, они оба боялись Александру Тимофеевну, очень строгую воспитательницу в садике. Я могу ошибаться, но именно психиатрии, болезни, нарушения развития я не чувствовала в Вене тогда и не чувствую теперь.

— Но если это не болезнь, то что же это такое?! — как-то по-птичьи воскликнула мать.

— Мы многого не знаем, — повторила я.

— Мы попробуем, — сказал отец.

* * *

Сейчас Веня в третьем классе.

Он ходит в два кружка — скалолазание и бисероплетение. С младшим братом играет иногда в войну, а иногда клеит картинки из крупы и картона.

С малознакомыми людьми он замкнут и неразговорчив. Дружит с одним мальчиком — главным хулиганом класса и одной девочкой — отличницей. Учительница не устает этому удивляться, но на самом деле Веню уважает: надо же уметь так переключаться.

От разных имен Веня отказался.

Рисовать тоже перестал.

Чтобы различать две личности, родители придумали использовать две бирки — синюю и зеленую. Младший брат Вени, Кирилл, так и говорит: «мой синий братик» и «мой зеленый братик». Для него пока все просто.

Иллюстрация: Рита Морозова